Вчера был крайне оригинальный вечер! Я была на концерте Владимира Кузьмина. Мало того, я смотрела его со сцены, в проходе из-за занавеса.



Вот и клево! Хотя бы визуально познакомилась с родственничком - родной брат бывшего мужа сестры. Машина времени – и я почувствовала себя переездной фанаткой восьмидесятых. Моей сестрицей, которая до фига раз вот так тусила за сценой в ее категорической юности, по клубам и вечеринкам, потом вышла замуж за Сашу Кузьмина, потом родила и опять ездила с мужем по гастролям, поездкам (он тоже, естественно, музыкант). Рассказывала –не просто это, выносить оголтелых психанутых мужниных фанаток.
А я, когда столкнулась с ним нос к носу в сценическом коридоре – мы за водой, он из туалета – еле сдержалась не передать привета от сеструхи и двух его и моих племянников. Внешне они, правда, в нашу мою и сестринскую породу: статные, весьма высокие.
Кузьмин - такой забавный хипп! Малюсенький – меня на голову ниже, пожилой дядечка, без пластики и косметики. В течение концерта поиграл на всех инструментах своего коллектива: а так же на скрипке и губной гармошке. Очень позитивненько все, в частности про «Симону», «Мою любовь»… Вообще понравилось вполне.

Вчера в моей квартире ставили откосы, ставили ручки , была настеж открыта дверь, ходило множество чужих неподконтрольных людей в зеленом, сверлилось, пылило. Среди всего этого кромешного мрака я работала работу на ноуте, время от времени смахивая с него белую пыль. К концу нашей одновременной деятельности в разных областях, дома случилась газовая камера (колдовской запах герметика) с пыльной завесой и парниковым эффектом (Окна вчера открывать нельзя. Пылесосить тоже нельзя). 
Сбежала ночевать к маме.

Утром в условленный час пытаюсь сконнектится с начальством по родительскому городскому, про домашнее задание, сработанное в фронтовых условиях накануне. Не среагировав сперва, начальство перезвонило позже само, решив проведать неизвестный номер. Трубку взяла мама, разговор был примерно такой:
- Алло, Лен, привет, это Коля! - угадал Коля.
- Да, Коль, привет, а вам кого? - полюбопытствовала мама.
- Елену.
- Какую?
- ??
- Старшую или младшую?
- Э-эээ... Архитектора.
- Обе.
- Николаевну!
- Обе! - не унималась мама.
- Которая у меня работает!! - устал от издевок шеф.

Было б клево, если бы маминого заказчика звали Коля - ан нет.
А представляете, каково это было, когда я жила с родителями???

Сегодня с моей пожилой бабулей (восемьдесят три года) ездили на метро на кладбище к дедушке. Это весьма далеко - для нас практически противоположный конец Москвы.
В метро уступали места пенсионерки, как и бабушка - всего-то лет на пятнадцать - двадцать младше. А потом уже для них - дай Бог - поднимали свои насиженые жопы мальчики лет пятнадцати, барышни моего возраста... Это если у них что-то вдруг засвербит. В том месте, где обычно у человека живет совесть.
А если не засвербит - моральные уродцы силятся сидеть и смотреть в пол. Когда вошли в один из пересадочных поездов, некая мамаша попыталась посадить на свободное место свою дочуру, лет эдак девяти. Я, опешив от хамства, усадила по бырику бабулю, откомментировав громко: "Девочке полезно постоять - а то отрастит к шестнадцати задницу шире телевизора - на скамеку не влезет..."
С одной стороны, помню себя лет до семи - меня сложно было заставить уступить место, я громко и не стесняясь (ага, такой у меня голос - громкий и не стеснительный) сообщала на весь вагон, что сама хочу сидеть, пожалуй. С другой, после семи уступала места даже ребятам, старше меня всего раза в два. Предполагала, что вон та девочка с косичкой очень хочет посидеть, и уступала ей место.
Помню воспоминания моей подружки-одноклассницы, которая в детстве вообще не понимала, почему ей, ребенку, пытаются уступит место. По ее словам, ей было абсолютно одинаково удобно и сидеть и стоять, ни одно ни другое не напрягало. Удивлялась - почему кто-то предлагает смену положения.
В общем - такое было некомфортное сегодня ощущение. Стыдно перед моей суперпозитивной бабушкой, которая в Москве практически никогда не ездит дальше пары остановок на тралике до рынка,но за все время поездки до кладбища ни разу не продемонстрировала ни малейшего негатива в сторону молодого быдла.

Смотрите скорее, какой он охренительный!!!



Я вот уже три дня ломаю голову, не могу понять: в какой момент исчез этот светлый лучик? И откуда на сцене взялась разукрашенная пластиковая кукла, без ничего внутри?
Это какие-то совсем страшные вещи. Я серьезно!

Предубеждение против советской эстрады, которую мы, арбатско-эгладорские хиппи девяностых, принебрижительно именовали попсой, у меня было. Однако не врожденным, а доставшимся идеологической нагрузкой вместе с феньками по локти и клешеными вручную джинсами. Поэтому временным. Из моего эсэсэсэовского детства снобизма не пришло, потому как - спасибо прогрессивной в семидесятые маме - меня не долбили шлягерами посредством теле и радиоящиков. При этом, спасибо маме же, влюбленной в Бони М, Пинк Флойд и Аквариум, вполне как надо, а не до фэндури, мне рассказали про общепризнанную "правильную" музыку в виде битлов итп, ставили пластинки, но не прививали постсоветского отвращения к эстраде навсегда, еще как свойственного интеллигенции, больной андерграундным нарциссизмом. И вот интересно мне стало, найдя ту песню про исповедь, найти ещё чего-нибудь.
Когда нашла разное ещё, в голове непродумываемым комом самых разнообразных противоположных эмоций встал вопрос.
Народ, кто был маленький в восьмидесятые, вы помните? Какими они все были тогда, давно? С мегаголосом, фантастически яркая Пугачева, например. Своей харизмой управляющая стадионом людей на раз. Сейчас человека давно нету, она мертва. Совсем. В принципе. Ее оживляют сплетни, заголовки в газетах, ее имя на сезонной обуви. Все это ни про кого. Виртуальная телемодель - по Пелевинскому "Поколению П".
Чудесный мальчик-колокольчик Пресняков, писавший пронзительные песни - как эту про цирк, певший мальчикоколокольчиковым голосом про Зурбаган – это этот разъевшийся дядька?
Родником чистейшей питьевой воды был Валерий Леонтьев. В голове не укладывается, что человек в этом ролике и тот, кто сейчас называет себя его именем со сцены, - один и тот же. Неужели оба из них теперь по доброй, а не под эсэсовскими пытками, воле поют нездорово задорный шлак про солдата и матроса?
У мальчика в перламутровом трико горят глаза. У усталой поп звезды с селиконовыми губами нет взгляда. Как и всего остального нет. Есть яркая оболочка в форме немолодого мужчины, внутри - живого ничего. Там черная чернь. Что с ним стало к концу девяностых? "Пой, как птица, если не можешь не петь - если можешь не петь - не пой" (Умка).
Неужели сцена так меняет людей? Или что меняет?
Петь для себя, насвистывать летом по дороге на свидание. Петь в кругу друзей, для них. Петь со сцены опять же в первую очередь для себя, соловьем, гармоничную с твоей самостью музыку, жить этим, обмениваться энергетикой с залом. Жить со знаком плюс, летать на выращенных тобой и лелеямых другими крыльях. Так было у Фредди Меркьюри – изначально вполне себе признанного модным мейнстримером, так, еще ярче, произошло с Битлами, практически сразу окруженными миллионами поклонников , представитлей различных таргетт-групп, и восторженными отзывами мировой прессы.
Любимое дело - музыка - становится профессией. Тебе искрене нравится то, чем ты занимаешься – прекрасно. Фанатки, жгущие костры с ночи у дверей театра твоего дневного концерта - лестно.
Чиновники не пускают в эфир - печально. Прогрессивно мыслящие интеллектуалы твоей страны считают тебя попсой и обывательской жвачкой в контру подземному перестроечному року – еще грустнее.
А дальше совсем сложно. Помимо банальных, автоматически приобретаемых, алко, нарко, скуки, вседозволенности есть еще кое-что. Тебе некуда свернуть отсюда. Ты попал. Ты, по-любому, всегда на виду - даже если очень надо свернуть куда-то, хотя бы в туалет. Ты бежишь вперед, пытаясь успеть записать очередную песню, в спортзал, на самолет, утром в Москву, вечером в Караганду, опровергнуть слухи журналистов про сбежавшую от тебя в Америку жену, про роман с немолодым автором твоих песен, затеять им всем п**ды по первое число от твоего продюссера, постричься, сделать пару подтяжек, поспать часок. Много долгих лет тебе вообще некогда останавливаться. Подумать.
Ты всем и каждому должен ("Музыкант никому ничего не должен"(Умка) ??? Вряд ли). Всяк встречный и поперечный лезет к тебе в душу, в голову, в рот, в штаны, в дом, в постель (не уверена в правильности последовательности). Если эта самая душа, а с нею тонкость, вкус, талант есть изначально – они затираются, растрачиваются на вампирящее толпобыдло, на хаможурналюг, на непонимание, непризнание, на вещи, в которых ты сам для себя хотел состояться, но не состоялся.
Зашибаешь монету.
Искусственно меняешься. Перерождаешься, мутируя. Вместе с несложившимися, трансформировавшимися в другое, мечтами, выживаешь из себя человека. Про духовный рост я не говорю изначально. Тут – без претензий, о нем можно забыть сразу по причине крайней занятости. Но одно дело, когда твоя душа, все-таки, с тобой – пусть в зачаточном и неразвитом состоянии, эмбриональном. Другое – когда она выходит вон, заменяясь не реагирующим на внешние раздражители плотным вакуумом.
Остается двигающаяся по сцене оболочка, с механическим азбучным набором годами заученных движений и мимики. Ей становится действительно все равно, что именно петь.

Может и неплохо, что Фредди Меркьюри, Джон Леннон, Курт Кобейн, Джим Моррисон, Владимир Высоцкий не дожили до своих шестидесяти.